Неточные совпадения
И
в этом
монастыре живут монахи.
— На двенадцатом году отдала меня мачеха
в монастырь, рукоделию учиться и грамоте, — сказала она медленно и громко. — После той, пьяной жизни хорошо показалось мне
в монастыре-то, там я и
жила пять лет.
— Петровна у меня вместо матери, любит меня, точно кошку. Очень умная и революционерка, — вам смешно? Однако это верно: терпеть не может богатых, царя, князей, попов. Она тоже монастырская, была послушницей, но накануне пострига у нее случился роман и выгнали ее из
монастыря. Работала сиделкой
в больнице, была санитаркой на японской войне, там получила медаль за спасение офицеров из горящего барака. Вы думаете, сколько ей лет — шестьдесят? А ей только сорок три года. Вот как
живут!
— Монах я,
в монастыре жил. Девять лет. Оттуда меня и взял супруг Марины Петровны…
Потом он был подпаском
в монастыре и снова
жил у нас; отец очень много возился с ним, но все неудачно.
В шесть часов вечера все народонаселение высыпает на улицу, по взморью, по бульвару. Появляются пешие, верховые офицеры, негоцианты, дамы. На лугу, близ дома губернатора, играет музыка. Недалеко оттуда, на горе,
в каменном доме,
живет генерал, командующий здешним отрядом, и тут же близко помещается
в здании, вроде
монастыря, итальянский епископ с несколькими монахами.
— «И прекрасно: monseigneur Dinacourt
живет сам
в испанском
монастыре.
Надо заметить, что Алеша,
живя тогда
в монастыре, был еще ничем не связан, мог выходить куда угодно хоть на целые дни, и если носил свой подрясник, то добровольно, чтобы ни от кого
в монастыре не отличаться.
Было ему лет семьдесят пять, если не более, а
проживал он за скитскою пасекой,
в углу стены,
в старой, почти развалившейся деревянной келье, поставленной тут еще
в древнейшие времена, еще
в прошлом столетии, для одного тоже величайшего постника и молчальника, отца Ионы, прожившего до ста пяти лет и о подвигах которого даже до сих пор ходили
в монастыре и
в окрестностях его многие любопытнейшие рассказы.
И не женщины вообще он боялся
в ней: женщин он знал, конечно, мало, но все-таки всю жизнь, с самого младенчества и до самого
монастыря, только с ними одними и
жил.
«Где же ваше, спрашивает, богатство?» Отвечаю ему: «
В монастырь отдал, а
живем мы
в общежитии».
Знаешь,
в одном
монастыре есть одна подгородная слободка, и уж всем там известно, что
в ней одни только «монастырские жены»
живут, так их там называют, штук тридцать жен, я думаю…
Да, уже с год как
проживал он тогда
в нашем
монастыре и, казалось, на всю жизнь готовился
в нем затвориться.
— Старец Зосима
живет в скиту,
в скиту наглухо, шагов четыреста от
монастыря, через лесок, через лесок…
— Городские мы, отец, городские, по крестьянству мы, а городские,
в городу
проживаем. Тебя повидать, отец, прибыла. Слышали о тебе, батюшка, слышали. Сыночка младенчика схоронила, пошла молить Бога.
В трех
монастырях побывала, да указали мне: «Зайди, Настасьюшка, и сюда, к вам то есть, голубчик, к вам». Пришла, вчера у стояния была, а сегодня и к вам.
Немецкая наука, и это ее главный недостаток, приучилась к искусственному, тяжелому, схоластическому языку своему именно потому, что она
жила в академиях, то есть
в монастырях идеализма. Это язык попов науки, язык для верных, и никто из оглашенных его не понимал; к нему надобно было иметь ключ, как к шифрованным письмам. Ключ этот теперь не тайна; понявши его, люди были удивлены, что наука говорила очень дельные вещи и очень простые на своем мудреном наречии; Фейербах стал первый говорить человечественнее.
— Пойду
в монастырь и буду там
жить, буду ходить
в черненьком платьице,
в бархатной шапочке.
— Иногда это и у нас бывает, — после продолжительного молчанья сказал Николай Александрыч. — Неподалеку отсюда есть
монастырь, Княж-Хабаров называется:
живет в нем чернец Софронушка. Юродивый он, разумного слова никто от него не слыхал. Иногда бывает он у нас на соборах и, придя
в восторг, Бог его знает, какие слова говорит.
Много страдал от людей неуверовавших, а потом
жил в Москве на вольной воле, на полной свободе у Донского
монастыря, возле улицы Шаболовки.
Долго
жил он
в монастыре у старца Христофора.
— Ах, да ты, верно, старой Акули застыдился! так ведь ей, голубчик, за семьдесят! И мастерица уж она мыть! еще папеньку твоего мывала, когда
в Малиновце
жила. Вздор, сударь, вздор! Иди-ка
в баньку и мойся!
в чужой
монастырь с своим уставом не ходят! Настюша! скажи Акулине да проведи его
в баню!
— Свет велик… А я жизнь люблю!.. Вот я так же и
в монастыре,
жила,
жила, пела антифоны и залостойники, пока не отдохнула, не соскучилась вконец, а потом сразу хоп! и
в кафешантан… Хорош скачок? Так и отсюда…
В театр пойду,
в цирк,
в кордебалет… а больше, знаешь, тянет меня, Женечка, все-таки воровское дело… Смелое, опасное, жуткое и какое-то пьяное… Тянет!.. Ты не гляди на меня, что я такая приличная и скромная и могу казаться воспитанной девицей. Я совсем-совсем другая.
Прожил я
в той Белой Кринице два с половиною года, ездил оттоль и за Дунай
в некрасовский
монастырь Славу, и тамо привел меня Бог свидеться с лаврентьевским игумном Аркадием.
—
В самое то время, как мы ездили за границу,
проживал в Москве Белокриницкого
монастыря настоятель — отец архимандрит Геронтий.
Прожили мы у некрасовцев без мала полгода
в ихнем
монастыре, а зовется он Славой, и
жили мы там
в изобилье и довольстве.
— Ну, друг любезный, поздравляю, поздравляю! — сказал Сергей Андреич, остановясь перед Алексеем. — Соболя добыл и черно-бурую лису поймал!.. Молодцом!.. Да как же это?.. Ведь она
в монастыре жила, постригаться, кажись, хотела? — спросил он.
— Помнится, ты
в Москву уехал тогда, потом пали к нам слухи, что
в монастыре каком-то
проживаешь, а после того и слухов про тебя не стало.
— Не дошел до него, — отвечал тот. — Дорогой узнал, что
монастырь наш закрыли, а игумен Аркадий за Дунай к некрасовцам перебрался… Еще сведал я, что тем временем, как
проживал я
в Беловодье, наши сыскали митрополита и водворили его
в австрийских пределах. Побрел я туда. С немалым трудом и с большою опаской перевели меня христолюбцы за рубеж австрийский, и сподобил меня Господь узреть недостойными очами святую митрополию Белой Криницы во всей ее славе.
Писал Макар Иванович из разных концов России, из городов и
монастырей,
в которых подолгу иногда
проживал.
— То-то хорошо. Скажи на ушко Ольге Сергеевне, — прибавила, смеясь, игуменья, — что если Лизу будут обижать дома, то я ее к себе
в монастырь возьму. Не смейся, не смейся, а скажи. Я без шуток говорю: если увижу, что вы не хотите дать ей
жить сообразно ее натуре, честное слово даю, что к себе увезу.
— К Александру Тихонычу дочка вчерашнего числа приехала из Петербурга. С мужем, говорят, совсем решилась: просит отца
в монастыре келейку ей поставить и там будет
жить белицей.
Я и стала проситься
в монастырь, да вот и
живу.
Погруженный
в заботы о своем заведении, он и
жил, впрочем, совершенно замкнутою жизнью, вращаясь
в тесном кругу представителей московского педагогического мира. Желанным, но редким гостем был у него отец Варсонофий, имя, принятое Иванов Павловичем Карнеевым, принявшим схиму и бывшим уже казначеем Донского
монастыря.
— Ты… ты… ты всей смуте заводчик! Если б не доброта моя, давно бы тебя
в суздаль-монастырь упечь надо! не посмотрела бы, что ты генерал, а так бы вышколила, что позабыл бы, да и другим бы заказал
в семействе смутьянничать! Натко, прошу покорно,
в одном городе
живут, вместе почти всю дорогу ехали и не могли друг дружке открыться, какой кто матери презент везет!
— Я бы вам советовал попробовать поискать себе утешение
в монашеской жизни; особенно хорошо было бы
пожить вам
в Юрьевом
монастыре. Отец архимандрит Фотий, человек замечательно умный и строгой жизни: под его покровительством вы бы нашли мир душе своей и, может быть, полезное занятие.
Добавим лишь несколько слов о судьбе приемного сына графа, Михаила Андреевича Шумского. После смерти Алексея Андреевича он тайно бежал из
монастыря и целый год
прожил в Грузине у вотчинного головы Шишкина
в качестве учителя его детей.
«
В монахи, так
в монахи! — решил он, махнув рукой. — Ведь и
в монастырях люди
живут. Только дают ли там водку»?
«Э! Да дело-то не совсем дрянь! — думал он. — С тысячью можно и
в монастыре жить припеваючи!»
Татьяна Борисовна была вскоре после ссылки
в новгородский
монастырь возвращена графом
в Грузино и уже несколько лет
жила при нем безотлучно.
С тех пор жизнь его
в монастыре стала невыносима. Он маялся и
жил более
в карцере, чем
в своей келье. Его ничто не могло исправить — ни наставления, ни строгие меры.
Раза два, матерь божья, на сеновале места присматривал, чтобы удавиться, а тут, прах дери, на мельницу меня еще с мешками вздумали послать, и
жил тоже
в монастыре мужичонко один, — по решению присутственного места.
— Что же, вы
в самом
монастыре живете? — спросил его Вихров.
— А подле Спасова-с,
в В—м
монастыре,
в посаде у Марфы Сергевны, сестрицы Авдотьи Сергевны, может, изволите помнить, ногу сломали, из коляски выскочили, на бал ехали. Теперь около
монастыря проживают, а я при них-с; а теперь вот, изволите видеть,
в губернию собрался, своих попроведать…
— К Тихону. Тихон, бывший архиерей, по болезни
живет на покое, здесь
в городе,
в черте города,
в нашем Ефимьевском Богородском
монастыре.
Тому и другому пришлось оставить сотрудничество после следующего случая: П.И. Кичеев встретил
в театре репортера «Русского курьера», которому он не раз давал сведения для газеты, и рассказал ему, что сегодня лопнул самый большой колокол
в Страстном
монастыре, но это стараются скрыть, и второе, что вчера на Бронной у модистки родились близнецы, сросшиеся между собою спинами, мальчик и девочка, и оба живы-здоровы, и врачи определили, что они будут
жить.
Лаврецкий
прожил зиму
в Москве, а весною следующего года дошла до него весть, что Лиза постриглась
в Б…м
монастыре,
в одном из отдаленнейших краев России.
Полюбопытствовал я узнать, кто такова эта Артемида-богиня, и проведал, что прозывается она Натальей, происхождением от семени солдатского и родилась
в Перми.
Жила она, слышь, долгое время
в иргизских
монастырях, да там будто и схиму приняла.
— Это ты говоришь"за грехи", а я тебе сказываю, что грех тут особь статья. Да и надобно ж это дело порешить чем-нибудь. Я вот сызмальства будто все эти каверзы терпела: и
в монастырях бывала, и
в пустынях
жила, так всего насмотрелась, и знашь ли, как на сердце-то у меня нагорело… Словно кора, право так!
— Так вы, значит, не знаете, что Оля была загублена
в вашем доме и теперь она
живет в Москве,
в монастыре и решила посвятить себя Богу. Я и ее мать говорили с ней по душе, но она отказалась назвать имя своего обольстителя… Ну, да мы-то все равно его знаем…
— И я решительно бы тогда что-нибудь над собою сделала, — продолжала Настенька, — потому что, думаю, если этот человек умер, что ж мне? Для чего осталось
жить на свете? Лучше уж руки на себя наложить, — и только бог еще, видно, не хотел совершенной моей погибели и внушил мне мысль и желание причаститься… Отговела я тогда и пошла на исповедь к этому отцу Серафиму — помнишь? — настоятель
в монастыре: все ему рассказала, как ты меня полюбил, оставил, а теперь умер, и что я решилась лишить себя жизни!